iron_vobla (iron_vobla) wrote,
iron_vobla
iron_vobla

Category:

Первый раз на эстраде



Вчера случайно попался этот невозможно смешной рассказ Ираклия Андроникова о первом выступлении на сцене перед публикой.
Сама до сих пор ужасно боюсь публичных выступлений, даже просто на аудиторию одногруппников/коллег и завидую белой завистью тем, кто вообще не волнуется и кипенно-белой - тем, кто ещё и кайфует перед выходом.

Очень рекомендую, особенно всем, кто тоже волнуется выступать на публике)


(фрагмент)
...
« И вот настал день моего первого выступления. День, когда я не ел. Не
пил. Не спал. Не лежал. Не сидел. Не стоял. Не ходил. И не бегал. А в
немыслимой тоске с л о н я л с я... Хожу по квартире, стараюсь не думать о
вечере - сердечная муть. Подумаешь - сердце вскакивает в глотку, и, кажется,
кто-то жует его... Я так измучился, так исстрадался, что решил уходить в
филармонию засветло: больше ждать я не мог. И мать, очевидно, хотела сказать
мне что-то напутственное. Она позвала меня... Но у меня не было рассчитано
сил, чтобы еще диспутировать с матерью. Услышав свое имя, и чуть не упал -
так мне стало от него плохо... Я спросил:
- Почему ты так странно смотришь?
Мать удивилась:
- Никак я особенно не смотрю...
Я взял под мышку коробку с ботинками Шварца и отправился.
И вот впервые в жизни я вошел в филармонию не с главного хода, откуда
пускают публику, а с "шестого" - артистического - подъезда. С подъезда, куда
и иногда заходил, чтобы взять пропуск, оставленный знакомым дирижером. И уж,
побывав там, в тот вечер находился в состоянии великой немоты и восторга от
мысли, что приобщился...

Я пришел часа за два до концерта, когда никого еще не было, и вступил в
слабо освещенную голубую гостиную - артистическую, устланную голубым
пушистым ковром, уставленную голубой мебелью и украшенную огромными
зеркалами в золотых рамах...
Я был один и не берусь объяснить, от кого я прятал ноги в носках под
диван, пока обувался в ботинки Шварца. Но когда завязал тесемки и встал,
выяснилось, что они мне впору только по длине. В ширину же они были такие
узенькие, что ступни сложились в них лодочками. Я потерял устойчивость. При
этом подошвы были у них не плоские, а какие-то полукруглые, скользкие,
словно натертые специальной мастикой. Я и шага еще не ступил, а мне уже
казалось, что я, как на лыжах, лечу с горы. Хватаясь за мебель, я попробовал
пройтись, и тут выяснилось вдобавок, что они не гнутся в подъеме и надо
ходить, высоко поднимая ноги, словно на них надеты серпы для лазания по
телеграфным столбам...
Пока я учился ходить, гостиную наполнили музыканты. Кто строил скрипку,
кто вытряхивал на ковер слюни из духовых. Ко мне стали обращаться с
вопросами: на каком инструменте я играю, какое музыкальное заведение
окончил, родственник мне Иван Иванович или по знакомству приткнул меня в
филармонию?
Каждый новый взгляд, на меня обращенный, каждый вопрос погружали меня в
еще не изведанные наукою пучины страха. Очень скоро мне стало казаться, что
я выпил небольшой тазик новокаина: в груди и под ложечкой занемело,
задеревенело, заледенело и, может быть, даже заиндевело. Во рту было так
сухо, что язык шуршал, а верхняя губа каждый раз, когда я хотел вежливо
улыбнуться, приклеивалась к совершенно сухим зубам так, что приходилось
отклеивать пальцем.
Вдруг я увидел дирижера Александра Васильевича Гаука, под чьим
управлением должны были играть в тот вечер Танеева. Гаук расхаживал по
гостиной, выправлял крахмальные манжеты из рукавов фрака, округлял локти и
встряхивал дирижерской палочкой, как термометром. И я услышал, как капризным
тенорком он сказал: "Я сегодня что-то волнуюсь, черт побери!" И тоненьким
смехом выкрикнул: "Э-хе-хей!"
Я подумал: "Гаук волнуется?.. А и-то что же не волнуюсь еще?" И тут
меня стал пробирать озноб, который нельзя унять никакими шубами, ибо он
исходит из недр потрясенной страхом души. По скулам стали кататься какие-то
желваки... В это время ко мне быстро подошел Соллертинский.
- Ты что, испугался? Плюнь! Перестань сейчас жеПублика не ожидает этих
конвульсий и не платила за них. А тебе это может принести ужасные
неприятности! Если ты не перестанешь дрожать, я подумаю, что ты абсолютный
пошляк! Чего ты боишься? Тебе же не на трубе играть и не на кларнете; язык -
все-таки довольно надежный клапан, не подведет! Ну, скажем, тебе надо было
бы играть скрипичный концерт Мендельсона, который помнят все в этом зале, и
ты боялся бы сделать накладку,- это я мог бы понять. Но того, что ты
собираешься сказать, не знает никто, не знаешь даже ты сам: как же они могут
узнать, что ты сказал не то слово?.. Если бы я знал, что ты такой
вдохновенный трус,- я не стал бы с тобою связываться! Возьми себя в руки -
оркестранты смотрят!.. Ну уж раз ты перепугался, тогда тебе не надо говорить
про Танеева. Ты еще, чего доброго, скажешь, что он сочинил все симфонии
Мясковского, и мы не расхлебаем твое заявление в продолжение десятилетий.
Гораздо вернее будет, если ты поимпровизируешь на темы предстоящего сезона.
Воспользуйся тем, что сегодня мы открываем цикл абонементных концертов, и
перечисли программы, которые будут исполнены в этом году. Назови наиболее
интересные сочинения, назови фамилии исполнителей, а в заключение скажи:
"Сегодня же мы исполняем одно из лучших произведений русской симфонической
классики - Первую, до-минорную Танеева, которую вы услышите в исполнении
оркестра под управлением Александра Гаука..." Можешь сказать "це-мольную"
симфонию. Можешь сказать: "Первую". Можешь назвать ее до-минорной... Все это
- на твое усмотрение... Я надеюсь, какие-нибудь программы застряли у тебя в
голове, когда ты переписывал их почерком Акакия Акакиевича? Назови пять или
шесть наиболее интересных программ, а в отношении других сделай вид: "Могу
назвать, но не считаю нужным". Если же ты вспомнишь на публике все
восемьдесят программ, то, несмотря на этот удивительный подвиг памяти, тебя
из филармонии вышвырнут... Сегодня от тебя не многое требуется - показать,
что ты способен связать два слова. О трех словах речи нет... Важно, чтобы
можно было понять, как ты смотришься, как двигаешься... Со стороны
содержания ты можешь быть совершенно спокоен. Что же касается техники
выступления, то я не хотел тебя заранее волновать, но время уже пришло,
поэтому прошу тебя выслушать. В музыкальном отношении акустика этого зала
считается безупречной. Но для оратора она немножко трудна. Здесь нельзя
сказать "к сожалению...". Здесь надо артикулировать очень отчетливо:
"К.Со.Жа.Ле.Ни.Ю."Я несколько утрирую, но принцип таков - максимальная
отчетливость. Второе - сила звука. Если тебя слышат в первом ряду - еще не
значит, что тебя слышат в тридцать втором. Но если слышат в тридцать втором,
то услышат и в первом. И в этом заключается принципиальная разница между
первым и тридцать вторым рядом. Итак: говорить надо отчетливо и говорить
громко. Иначе тебя вышвырнут... Еще совет: если слово твое будет
продолжаться два или три часа и назавтра его напечатают все музыкальные
журналы мира,- это тебя не спасет: тебя вышвырнут. Но если ты будешь
говорить даже посредственно, но семь или восемь минут,- тебе зааплодируют из
благодарности, что скоро кончил. Поэтому тебе выгодно говорить отчетливо,
громко и коротко. Запомни еще, что ты должен подняться на дирижерскую
подставку. Сделав шаг вперед, ты можешь упасть в зал. Шагнув назад, рискуешь
опрокинуться в оркестр. Но если ты будешь торчать, как вбитый в подставку
гвоздь,- тебя вышвырнут. Поэтому стой, но двигайся. Корпус должен находиться
в движении. Жестикулируй, подыскивая слова, "экай" и "мекай" побольше,
старайся показать, что ты готов броситься в бой за каждую произнесенную
тобой фразу. Будь экспрессивен и непосредствен. Поменьше скованности. И,
наконец, последнее. Новички начинают обычно разглядывать публику. Это плохо
кончается. Не надо ее рассматривать. Пусть публика рассматривает тебя. Ты
можешь забояться, смутиться. Поэтому выбери в тридцать втором ряду
какое-нибудь милое лицо и расскажи ему, что у тебя накипело на душе про
Танеева. Кажется, это все! Квалификационная комиссия уже удалилась, все
относятся к тебе хорошо, даже наш директор, который не имеет чести знать
тебя лично, спросил у меня: "О чем будет болтать ваш бодрячок?" Я уверен,
что все будет отлично! Ну, ни пуха тебе ни пера!..
Он исчез. Я остался один за кулисами, не зная, с чего начать мое слово,
чем кончить. В это время в гостиную быстро вошел инспектор оркестра, сказал:
"Оркестр уже на местах". Я ответил ему без звука, одними губами: "Хорошо".
"Ну, вы у меня новичок, давайте я вас провожу". Он взял меня рукою за талию.
И я пошел на негнущихся деревянных ногах той дорогой, которая всю жизнь
казалась мне дорогою к славе.
За кулисами филармонии - коридорчик, где стояли в тот вечер челеста,
фисгармония, глокеншпиль, большой барабан тамтам, не употребляющиеся в
симфонии Танеева. Кончился коридорчик, и мы повернули влево и вышли к
эстраде. Я поравнялся с контрабасами. Я уже вступал и оркестр. И тут
инспектор сделал то, чего я меньше всего ожидал: он что-то пробормотал - что
именно, я не расслышал - и убрал с моей спины руку. А я так на нее опирался,
что чуть не упал навзничь, и, падая, схватился за плечо контрабасиста.
Сказал: "Извините!" - и въехал локтем в физиономию виолончелиста. Сказал: "Я
нечаянно",- наскочил на скрипичный смычок, смахнул полон пиджака ноты с
пюпитра... И по узенькой тропинке между скрипками и виолончелями, по
которой, казалось мне, надо было не идти, а слегка побежать, чтоб взлететь
на дирижерское возвышение, как это делали некоторые любимые Ленинградом
заграничные дирижеры, я стал пробираться по этой тропинке, цепляясь,
извиняясь, здороваясь, улыбаясь... А когда добрался, наконец, до
дирижерского пульта, то выяснилось, что меня навестило несчастье нового
рода: у меня не гнулись ноги в коленях. И я понимал, что если даже сумею
втащить на подставку левую ногу, то на правом ботинке Антона Шварца улечу в
первый ряд. Тогда я применил новую тактику: согнувшись, я рукой подбил
правое колено, втянул правую йогу на площадку, потом повторил эту
манипуляцию с левой ногой, распрямился..., окинул взглядом оркестр... Кто-то
из оркестрантов сказал:
- Повернитесь к залу лицом!
Я повернулся - и обомлел. Зал филармонии, совершенно в ту пору ровный,
без возвышений, без ступеней, зал, где я проводил чуть ли не каждый вечер в
продолжение многих лет и пересидел во всех рядах на всех стульях,- в этот
вечер зал уходил куда-то вверх, словно был приколочен к склону крутой горы.
И хоры сыпались на меня и нависали над переносьем. Я не понял, что это
объясняется тем, что я приподнят над ним метра на два и вижу его с новой
точки. Я решил, что потерял перпендикуляр между собою и залом, и стал
потихоньку его восстанавливать, все более и более отклоняясь назад, и
восстанавливал до тех пор, покуда не отыскал руками за спиной дирижерский
пульт и не улегся на него, отдуваясь, как жаба.
В зале еще шныряли по проходам, посылали знакомым приветы. У меня было
минуты полторы или две, чтобы собраться и сообразить краткий план своего
выступления. Но я уже не мог ни сообразить ничего, ни собраться, потому что
в этот момент был весь как... отсиженная нога!..
Я ждал, пока успокоятся. И дождался. Все стало тихо. И все на меня
устремилось. Памятуя совет Соллертинского, я вырвал глазом старуху из
тридцать второго ряда, повитую рыжими косами,- мне показалось, что она
улыбается мне. Решил, что буду рассказывать все именно ей. И, отворив рот,
возопил: "Се.во.дыня мы оты.кры.ваеммм се.зоныыы Ле.нинградысыкой.
го.сударственннной фи.ла.ры.монииии..." И почти одновременно услышал:
"...адыской.астевеннной...мохониии..." И это эхо так меня оглушило, что я
уже не мог понять, что я сказал, что говорю и что собираюсь сказать. Из
разных углов ко мне прилетали некомплектные обрывки фраз, между которыми не
было никакой связи. Я стал путаться, потерялся, кричал, как в лесу... Потом
мне стало ужасно тепло и ужасно скучно. Мне стало казаться, что я давно уже
кричу один и тот же текст. И стоя над залом, и видя зал, и обращаясь к залу,
я где-то от себя влево, в воздухе, стал видеть сон. Мне стало грезиться, как
три недели назад я в безмятежном состоянии духа еду на задней площадке
трамвайного вагона, читаю журнал "Рабочий и театр" и дошел до статьи
Соллертинского "Задачи предстоящего сезона филармонии". И вдруг этот журнал
словно раскрылся передо мной в воздухе, и я, скашиваясь влево, довольно
бойко стал произносить какие-то фразы, заимствуя их из этой статьи. И вдруг
сообразил: сейчас в статье пойдет речь о любимых композиторах
Соллертинского, которых не играют сегодня. Упоминать их не к чему: сегодня
Танеев. И хотя я помнил, о чем шла речь в статье Соллертинского дальше,-
связи с дальнейшим без этого отступления не было. Я еще ничего не успел
придумать, а то, что было напечатано в первом абзаце, неожиданно кончилось.
Я услышал какой-то странный звук - крик не на выдохе, а на вдохе, понял, что
этот звук издал я, подумал: "Зачем я это сделал? Как бы меня не выгнали!" А
потом услышал очень громкий свой голос:
- А се.во.ды.ня мы испол.няем Та.нее.ва. Пер.вую сим.фонию Танеева.
Це-моль. До-минор. Первую симфонию Танеева. Это я к тому говорю, что це-моль
- по-латыни. А до-минор... тоже по-латыни!
Подумал: "Господи, что это я такое болтаю!" И ничего больше не
помнюПомню только, что зал вдруг взревел от хохота! А я не мог понять, что я
такого сказал. Подошел к краю подставки и спросил: "А что случилось?" И тут
снова раздался дружный, "кнопочный" хохот, как будто кто-то на кнопку нажал
и выпустил струю хохота. После этого все для меня окинулось каким-то
туманом. Помню еще: раздались четыре жидких хлопка, и я, поддерживая ноги
руками, соскочил с дирижерской подставки и, приосанившись, стал делать
взмывающие жесты руками - подымать оркестр для поклона, как это делают
дирижеры, чтобы разделить с коллективом успех. Но оркестранты не встали, а
как-то странно натопорщились. И в это время концертмейстер виолончелей стал
настраивать свой инструмент. В этом я увидел величайшее к себе неуважение. Я
еще на эстраде, а он уже подтягивает струны. Разве по отношению к
Соллертинскому он мог бы позволить себе такое?
Я понял, что провалился, и так деморализовался от этого, что потерял
дорогу домой. Бегаю среди инструментов и оркестрантов, путаюсь, и снова меня
выносит к дирижерскому пульту. В зале валяются со смеху. В оркестре что-то
шепчут, направляют куда-то, подталкивают. Наконец, с величайшим трудом,
между флейтами и виолончелями, между четвертым и пятым контрабасами, я
пробился в неположенном месте к красным занавескам, отбросил их, выскочил за
кулисы и набежал на Александра Васильевича Гаука, который стоял и встряхивал
дирижерской палочкой, словно градусником. Я сказал:
- Александр Васильевич! Я, кажется, так себе выступал?
- А я и не слушал, милый! Я сам чертовски волнуюсь, эхехехехей! Да нет,
должно быть, неплохо: публика двадцать минут рыготала, только и не пойму,
что вы там с Ванькой смешного придумали про Танеева? Как мне его теперь
трактовать? Хе-хе-хе-хей!..
И он пошел дирижировать, а я воротился в голубую гостиную, даже и
самомалейшей степени не понимая всех размеров свершившегося надо мною
несчастья.
В это время в голубую гостиную не вошел и не вбежал, а я бы сказал,
как-то странно впал Соллертинский. Хрипло спросил:
- Что ты наделал?
А я еще вопросы стал ему задавать:
- А что я наделал? Я, наверно, не очень складно говорил?
Иван Иванович возмутился:
- Прости, кто позволил тебе относить то, что было, к разговорному
жанру? Неужели ты не понимаешь, что произошло за эти двадцать минут?
- Иван Иванович, это же в первый раз...
- Да, но ни о каком втором разе не может быть никакой речи! Очевидно,
ты действительно находился в обмороке, как об этом все и подумали.
Дрожащим голосом я сказал:
- Если бы я был в обмороке, то я бы, наверно, упал, а я пришел сюда
своими ногами.
- Нет, нет... Все это не более, чем дурацкое жонглирование словами.
Падение, которое произошло с тобой, гораздо хуже вульгарного падения
туловища на пол. Если ты действительно ничего не помнишь,- позволь напомнить
тебе некоторые эпизоды. В тот момент, когда инспектор подвел тебя к
контрабасам, ты внезапно брыкнул его, а потом выбросил ножку вперед, как в
балете, и кокетливо подбоченился. После этого потрепал контрабасиста по
загривку - дескать: "Не бойсь, свой идет!"- и въехал локтем в физиономию
виолончелиста. Желая показать, что получил известное воспитание, повернулся
и крикнул: "Пардон!" И зацепился за скрипичный смычок. Тут произошел эпизод,
который, как говорится, надо было "снять на кино". Ты отнимал смычок, а
скрипач не давал смычок. Но ты сумел его вырвать, показал залу, что ты,
дескать, сильнее любого скрипача в оркестре, отдал смычок, но при этом
стряхнул ноты с пюпитра. И по узенькой тропинке между виолончелей и скрипок,
по которой нужно было пройти, прижав рукой полу пиджака, чтобы не
зацепляться, ты пошел какой-то развязной, меленькой и гаденькой походочкой.
А когда добрался до дирижерского пульта, стал засучивать, штаны, словно лез
в холодную воду. Наконец взгромоздился на подставку, тупо осмотрел зал,
ухмыльнулся нахально и, покрутив головой, сказал: "Ну и ну!" После чего
поворотился к залу спиной и стал переворачивать листы дирижерской партитуры
так, что некоторые подумали, что ты продирижируешь симфонией, а Гаук скажет
о ней заключительное слово. Наконец, тебе подсказали из оркестра, что
недурно было бы повернуться к залу лицом. Но ты не хотел поворачиваться, а
препирался с оркестрантами и при этом чистил ботинки о штаны - правый
ботинок о левую ногу - и при этом говорил оркестрантам: "Все это мое дело -
не ваше, когда захочу, тогда и повернусь". Наконец, ты повернулся. Но...
лучше бы ты не поворачивался! Здесь вид твой стал окончательно гнусен и
вовсе отвратителен. Ты покраснел, двумя трудовыми движениями скинул капли со
лба в первый ряд и, всплеснув своими коротенькими ручками, закричал: "О
господи!" И тут твоя левая нога стала выделывать какое-то непонятное
движение. Ты стал ею трясти, вертеть, сучить, натирал сукно дирижерской
подставки, подскакивал и плясал на самом краю этого крохотного
пространства... Потом переменил йогу и откаблучил в обратном направлении,
чем вызвал первую бурную реакцию зала. При этом ты корчился, пятился,
скалился, кланялся... Публика вытягивала шеи, не в силах постигнуть, как
тебе удалось удержаться на этой ограниченной территории. Но тут ты стал
размахивать правой рукой. Размахивал, размахивал и много в том преуспел!
Через некоторое время публика с замиранием сердца следила за твоей рукой,
как за полетом под куполом цирка. Наиболее слабонервные зажмуривались:
казалось, что рука твоя оторвется и полетит в зал. Когда же ты вдоволь
насладился страданиями толпы, то завел руку за спину и очень ловко поймал
себя кистью правой руки за локоть левой и притом рванул ее с такой силой,
что над притихшим залом послышался хруст костей, и можно было подумать, что
очень старый медведь жрет очень старого и, следовательно, очень вонючего
козла. Наконец ты решил, что пришла пора и поговорить! Прежде всего ты стал
кому-то лихо подмигивать в зал, намекая всем, что у тебя имеются с кем-то
интимные отношения. Затем ты отворил рот и закричал: "Танеев родился от отца
и матери!" Помолчал и прибавил: "Но это условно!" Потом сделал новое
заявление: "Настоящими родителями Танеева являются Чайковский и Бетховен".
Помолчал и добавил: "Это я говорю в переносном смысле". Потом, ты сказал:
"Танеев родился в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году, следовательно, не
мог родиться ни в пятьдесят восьмом, ни и пятьдесят девятом, ни в
шестидесятом. Ни в шестьдесят первом..." И так ты дошел до семьдесят
четвертого года. Но ты ничего не сказал про пятьдесят седьмой год. И можно
было подумать, что замечательный композитор рождался два года подряд и это
был какой-то особый клинический случай... Наконец ты сказал: "К сожалению,
Сергея Ивановича сегодня нету среди нас. И он не состоит членом Союза
композиторов". И ты сделал при этом какое-то непонятное движение рукой так,
что все обернулись к входным дверям, полагая, что перетрусивший Танеев ходил
и фойе выпить стакан ситро и уже возвращается. Никто не понял, что ты
говоришь о покойном классике русской музыки. Но тут ты заговорил о его
творчестве. "Танеев не кастрюли паял,- сказал ты,- а создавал творения. И
вот его лучшее детище, которое вы сейчас услышите". И ты несколько раз
долбанул по лысине концертмейстера виолончелей, почтенного Илью Осиповича,
так, что все и подумали, что это - любимое детище великого музыканта,
впрочем, незаконное и посему носящее совершенно другую фамилию. Никто не
понял, что ты говоришь о симфонии. Тогда ты решил уточнить и крикнул:
"Сегодня мы играем Первую симфонию до-минор, це-моль! Первую, потому что у
него были и другие, хотя Первую он написал сперва... Це-моль - это до-минор,
а до-минор - це-моль. Это я говорю, чтобы перевести вам с латыни на
латинский язык". Потом помолчал и крикнул: "Ах, что это, что это я болтаюКак
бы меня не выгнали!.." Тут публике стало дурно одновременно от радости и
конфуза. При этом ты продолжал подскакивать. Я хотел выбежать на эстраду и
воскликнуть: "Играйте аллегро виваче из "Лебединого озера" - "Испанский
танец"..." Это единственно могло оправдать твои странные телодвижения и
жесты. Хотел еще крикнуть: "Наш лектор родом с Кавказа! Он страдает
тропической лихорадкой - у него начался припадок. Он бредит и не правомочен
делать те заявления, которые делает от нашего имени". Но в этот момент ты
кончил и не дал мне сделать тебе публичный отвод... Почему ты ничего не
сказал мне? Не предупредил, что у тебя вместо языка какой-то обрубок? Что ты
не можешь ни говорить, ни ходить, ни думать? Оказалось, что у тебя в башке
торичеллиева пустота. Как при этом ты можешь рассказывать? Непостижимо! Ты
страшно меня подвел. Не хочу иметь с тобой никакого дела! Я возмущен
тобой!..
А в это время играли первую часть симфонии, которую я страшно любил.
Потом вдруг слышу - снова появилась первая тема; она уже предвещает финал.
Вот в зале зааплодировали, в гостиную вошел Гаук, очень довольный... Я стал
озираться, чтобы куда-нибудь спрятаться. И не успел. Комнату наполнили
музыканты, стали спрашивать: "Что с вами было?" Я хотел отвечать, но
Соллертинский шепнул:
- Никогда не потакай праздному любопытству. От этих лиц ничего не
зависит. Второе: наука еще не объяснила, что было с тобой. И в-третьих: мы
еще не придумали, как сделать, чтобы тебя уволили по собственному желанию.
Что было потом, помню неясно. Знаю только, что возле меня сидит
человек, которого до этого я видел, наверное, не больше двух раз,- известный
ныне искусствовед Исаак Давидович Глнкман, коего числю с тех пор среди своих
лучших друзей. Он похлопывает меня по плечу, говорит, что не я один, но и
филармония виновата. Надо было прослушать сперва, а не так выпускать
человека. И он подмигивал Соллертинскому. И Соллертинский уже смеялся и,
желая утешить меня, говорил:
- Не надо так расстраиваться. Конечно, теоретически можно допустить,
что бывает и хуже. Но ты должен гордиться тем, что покуда гаже ничего еще не
бывало. Зал, в котором концертировали Михаил Глинка и Петр Чайковский,
Гектор Берлиоз и Франц Лист,- этот зал не помнит подобного представления.
Мне жаль не тебя. Жаль Госцирк - их лучшая программа прошла у нас. Мы уже
отправили им телеграмму с выражением нашего соболезнования. Кроме того, я
жалею директора. Он до сих пор сидит в зале. Он не может войти сюда: он за
себя не ручается. Поэтому очистим помещение, поедем ко мне и разопьем
бутылочку кахетинского, которую я припас на случай твоего триумфа. Если б я
знал, что сегодня произойдет событие историческое, я бы заготовил цистерну
горячительного напитка. Но, прости, у меня не хватило воображения!..»

Ираклий Андроников «Первый раз на эстраде»

вообще рекомендую весь рассказ прочесть, он немногим больше этого центрального фрагмента и совершенно чудесный, чем-то Джерома К. Джерома мне напомнил)
Tags: art, world_open_wide, время_удивительных_историй, диалоги, музыка, рекомендед
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments